Лариса Чернышева. Персональный cайт

Главная страница > Переводы

 

Луций Анней Сенека. К Серену. О постоянстве мудреца

В кн.: Историко-филососфский ежегодник, Москва, 1987. Перевод с латинскогоЛ. Чернышевой (фрагмент)

... Такова уж слабость и суетность человеческой души, что для некоторых нет ничего горше унижения. Иной раб предпочтет, чтобы его били плетьми, но только не давали оплеух, а побои и смерть сочтет более приемлемыми, чем оскорбительные слова. Дошло до такой нелепости, что мы терзаемся не только самим страданием, но даже мыслью о нем, подобно детям, которых страшат и тень, и уродливая маска, и искаженное гримасой лицо; их доводят до слез даже неприятно звучащие слова, и мановение пальцев, и прочее, от чего они пускаются наутек, не подозревая о своем заблуждении.... Унижение - меньшая из несправедливостей, на которую мы можем скорее жаловаться, чем преследовать по закону, ибо законы даже не считают ее сколько-нибудь достойной наказания. Побудителем взрыва чувств здесь оказывается душевная приниженность, испытываемая под воздействием выказанного или высказанного презрения: «Этот меня сегодня не принял, хотя других принимал», или: «В ответ на мои слова он высокомерно отвернулся или рассмеялся мне в лицо», или: «За столом он поместил меня не на почетном, а на самом дальнем месте» и прочее в том же роде. Но как иначе назвать это, как не жалобами привередливой души? На них скоры лишь неженки да баловни фортуны, а тот, кого гнетут действительные беды, не обращает внимания на подобные вещи. Люди развращенные чрезмерной праздностью и отсутствием подлинных несправедливостей, по складу души так слабы и изнежены, что их раздражают даже эти пустяки, которые по большей части являются плодом их превратного представления. Стало быть, ни благоразумия, ни твердой уверенности в себе не имеет тот, кто поддается действию унижения. Ведь ясно, что считать себя оскорбленным или нет, зависит от него самого: но именно эта оскорбленность и свидетельствует о некоторой приниженности, угнетенности и подавленности души. Напротив, мудреца никто не в силах задеть: он осознал свое величие, он ни за кем, кроме себя самого, не признает власти над собой, и все эти душевные переживания, или лучше сказать досадные неприятности он не то, что побеждает, а и не замечает вовсе. Настичь мудреца, хотя и не сразить, может нечто иное: телесная боль и слабость или потеря друзей и детей, а также бедствия родины, объятой пламенем войны... Я не отрицаю, что мудрец чувствует все это, - ведь не приписываем же мы ему твердость камня или железа. Нет никакой доблести в том, чтобы перенести то, чего не чувствуешь.

... Чтобы презирать унижения, не нужно даже мудрости – достаточно простого здравомыслия, побуждающего задаться вопросом: «Заслуженно мне это выпало или незаслуженно? Если заслуженно, то это не унижение, а справедливый суд надо мной; если незаслуженно, то пусть краснеет тот, кто совершил неправое дело». Да что такое, по сути, унижение? Кто-то посмеялся над моей лысиной, над слабым зрением, над худобой ног, над осанкой – но разве унизительно выслушать то, что и так очевидно? Сказанное наедине смешит нас, сказанное же в присутствии многих – оскорбляет, и мы не признаем за другими свободы повторять то, что привыкли говорить самим себе. Умеренным шуткам смеемся, на неумеренные гневаемся.

Хрисипп рассказывает, как один человек пришел в ярость, когда некто назвал его морским бараном. Мы видели, как Корнелий Фид, зять Овидия Назона, плакал в сенате, когда Корбулон обозвал его ощипанным страусом: ему достало сил вынести многие поношения, больно бившие по его привычкам и нравам, а такая вот нелепость повергла его в слезы. Так слабеют души, когда их покидает разум! Что, собственно, задевает нас, когда кто-то изображает нашу манеру говорить, или походку, или какой-нибудь телесный изъян, или дефект речи? Как будто эти недостатки в чужом исполнении становятся заметнее, чем в нашем собственном! Одни с неудовольствием воспринимают речи о старости и о седине, хотя все мы желаем дожить до старческих седин. Других выводит из себя злословие насчет бедности, но бедность унижает лишь того, кто ее скрывает. Отнять почву у наглецов, изощряющихся в оскорблениях, можно лишь опередив их и посмеявшись над собой по доброй воле: не дает повода для насмешек тот, кто начинает с самого себя. Ватиний, словно созданный для привлечения насмешек и ненависти, был, как всем известно, отменным шутником и острословом. Он сам больше всех шутил над своими ногами и покрытой опухолями шеей, и тем избежал враждебных насмешек – а врагов у него было больше, чем болезней, и в первую очередь Цицерон с его колкостями. Если уж на это благодаря своей наглости оказался способен человек, которого привычность к насмешкам лишила стыда, то почему этого не смочь человеку, достигшему уже известных успехов в свободных искусствах и постижении мудрости? Следует добавить к тому же, что это своего рода месть – отнять у оскорбителя возможность насладиться причиненным унижением. Тогда ему обычно остается лишь сказать: «Вот досада! Вижу – он ничего не понял!». Ведь действенность унижения зависит от чувствительности и раздражительности того, на кого оно нацелено. Да и рано или поздно у обидчика найдется враг, который отомстит и за тебя.

Гай Цезарь [Калигула], как передают, помимо прочих пороков, которыми он был наделен в изобилии, обладал поразительной склонностью унижать людей всеми известными способами; а сам при этом являл собой исключительно подходящий предмет для насмешек: столь неприятна была его бледность – признак безумия, такая дикость таилась в глазах, скрытых под нависшим лбом, так уродлива была плешивая голова, едва прикрытая редкими волосами. Вдобавок - заросшая щетиной шея, худые ноги, огромные ступни. Сверх меры хватило бы, если бы я захотел перечислить все, чем унижал он своих родителей и предков, чем унижал граждан всех сословий, но расскажу лишь о том, что привело его к концу. В числе первых его друзей был Валерий Азиатик, человек вспыльчивый и едва ли способный равнодушно сносить чужие насмешки. И вот во время застолья, то есть в присутствии многих людей, Калигула во всеуслышание попрекнул Азиатика, что жена его, дескать, не слишком хороша в постели. Боги благие! И такое слышать мужу, а принцепсу знать! До какой же степени должна дойти разнузданность, чтобы, я не говорю уж - консуляру, не говорю – другу, но законному супругу принцепс сообщал и о своем прелюбодеянии с его женой и о пресыщении! Иначе было с военным трибуном Хереей: речь у него была не по мужеству, слабая, вялая и – если, конечно, не знать о его деяниях – скорее способная вызвать неверие в его силы. Когда он просил пароль, Калигула давал ему то слово «Венера», то слово «Приап», и так и этак измываясь над воином при оружии за его мягкость, - а сам при этом был одет в прозрачные одежды, обут в сандалии и украшен золотыми вещами. Таким обращением он вынудил Херею прибегнуть к мечу, чтобы больше уж не просить пароля. Херея первым из заговорщиков занес меч и одним ударом рассек ему шею; а уж затем со всех сторон набросилось множество вооруженных мечами людей, мстящих за личные и общественные несправедливости. Но первым проявил мужество именно тот, кто менее всего казался на это способным. Что до самого Калигулы, то он во всем видел для себя унижение, - ведь, как известно, кто хуже всех переносит несправедливости, тот больше всех склонен их причинять. Он разгневался на Геренния Макра за то, что тот, приветствуя, назвал его просто Гаем. А отставному центуриону не сошло с рук то, что он назвал его Калигулой, - хотя императора, рожденного в воинском лагере, питомца легионов, обычно называли этим прозвищем, и никогда не было у него имени, более знакомого солдатам; ведь только став на котурны, он начал считать прозвище «Калигула» позорным и постыдным. Итак, пусть нам служит утешением то, что, хотя наша снисходительность и не позволяет нам мстить, однако найдется же когда-нибудь человек, который накажет обидчика за всю его заносчивость, наглость и несправедливость: ведь эти пороки никогда не ограничиваются одной жертвой и нанесением одного-единственного унижения.

Обратимся же к примерам тех людей, чья выдержка достойна восхищения: таков Сократ, который добродушно принимал едкие шутки в свой адрес на публичных представлениях комедий и смеялся не менее, чем когда его жена Ксантиппа обливала его грязной водой... Не нужно затевать ссоры и споры, как бы ни оскорбляли нас негодные люди (а только негодяи и способны на это); будем держаться подальше, не обращая на них внимания, будем равнодушны и к почестям, и к несправедливостям толпы, не радуясь первым и не горюя из-за вторых. Иначе страх перед унижениями или отвращение заставят нас пренебречь многими необходимыми делами, и мы не выполним общественных и личных обязанностей даже первостепенной важности, если уподобимся тем женщинам, которые заботятся только о том, как бы не услышать чего-нибудь неприятного, или, распалившись гневом на власть имущих, дадим неумеренную свободу этой страсти. Ошибка – думать, что свобода состоит в том, чтобы ничего не претерпеть. Нет, свобода заключается в том, чтобы возвыситься духом над несправедливостями и усовершенствовать себя настолько, чтобы получать радость лишь от самого себя, удалить от себя все внешнее, дабы не вести беспокойную жизнь, полную страха перед насмешками и пересудами. Если каждому позволено унижать, то с трудом сыщется человек, способный этого не делать.

У мудреца и у того, кто еще лишь продвигается по пути к мудрости, средства различны. Человек неискушенный и потому еще зависящий от мнения толпы должен намеренно избрать себе жизнь среди несправедливостей и унижений: их гораздо легче снести, если быть к ним подготовленным. Чем родовитее, славнее и богаче человек, тем мужественнее он должен вести себя, памятуя, что отборные воины становятся в первых рядах. Унижения, брань, поношения и прочее бесчестье пусть он переносит как вражеские крики, как пущенные издалека стрелы, как камни, задевающие шлем, но не наносящие ран. А несправедливости пусть он сносит как удары, приходящиеся то по оружию, то в грудь – не отступая ни на шаг. Как бы ни теснил, как бы ни наседал на тебя враг, отступать позорно: отстаивай место, назначенное тебе природой. Спросишь, что это за место? Место достойного человека....